Меню
Иканъ

Иканъ

"Позорное дело"

Из истории Туркестанских войн

4-го декабря исполняется 40 лет со дня известного дела сотни есаула Серова, храбро, но с большими для себя потерями, отбившейся от многотысячного отряда коканцев. Подвиг этот воспет уральцами, занесен на страницы истории, участники (некоторые живы) достойно награждены, и, наконец, среди зыбучих песков Туркестана, на месте, где храбрая сотня отчаянно отбивалась от вражеских полчищь, сооружен памятник. Но на ряду этим темным пятном вырисовывается поступок отряда, посланного под начальством подпоручика Сукорко на выручку сотни Серова. До сих пор история как-то замалчивает эту оборотную сторону Иканского дела, между тем в ней много любопытного и поучительного. Возбужденное против подпоручика Сукорко судебное дело прежде всего раскрыло недочет в военной организации туркестанских войн и свидетельсвует о той отчаянной борьбе, которую пришлось вести незабвенному генералу М.И. Черняеву с бюрократическими тенденциями, вкравшимися в военную среду, а самое главное с легионом недоброжелателей, которыми был окружен этот главный завоеватель Туркестана. Поэтому, пользуясь предстоящим сорокалетием, юбилеем дела под Иканом, мы считаем вполне своевременным познакомить с делом подпоручика Сукорко, имея на руках архивные документы оренбургского генерал-губернаторства.

Морозное утро 4-го декабря 1864 года.

В наскоро сооруженной крепости Туркестан большое оживление: слышится гул солдатских голосов, рев верблюдов, ржание коней, гортанный говор киргизов. Это снаряжается транспорт в крепость Чемкент. Один за другим ложились верблюды, побуждаемые к тому дерганьем за «мурундукъ», и киргизы быстро и ловко вьючили их. Подполковник Жемчужников сам наблюдал за снаряжением транспорта и просил сотника Свиридова, который должен был сопровождать его, не рисковать конвоем, а осторожнее пробраться к Чемкенту с важным обозом.

Но вот зоркие глаза его заметили вдали всадников, карьером приближающихся к крепости.
— Посмотрите, сотник, это никак караульные киргизы сюда скачут... Верно, тревога...
Сотник посмотрел в степь, открывающуюся с бруствера, приложил руку к козырьку и ответил:
— Это Маметка с Беримжанкой и Урузбайкой, что были поставлены в урочище Чилик.
Через 10 минут верховые были уже в крепости и летели прямо к дому коменданта Жемчужникова. Почти кубарем свалились с лошадей у бруствера и, снимая малахаи, разом заговорили ломаным языком.
— Таксыръ, коканда Чиликъ гулялъ... Многа, бекъ-копъ (очень много) пришли...— взволновано проговорил Мамет...
— Шесть сотен будет, — перебил Урузбай.
— Тыща гуляй, — одновременно произнес Беримжан.
— Ну, и орда.. . — проговорил Жемчужников, махая рукой на киргизов. — Вот тут и пойми вас, не то триста, не то тысяча, а, может быть, ни то, ни другое, ни третье, а всего три коканца, а вашим малахаям показались сотни. Ну, ты, Маметка, говори толково: много коканцев в Чилике?
— Ой, таксыръ, копъ, бекъ-копъ (много, очень много).
— Ну, примерно вот столько, — Жемчужников показал на подъехавшую сотню казаков.
— Ой, таксыръ, больше, копъ, бекъ-копъ... — мотал головой Маметка.
— В два, три, четыре раза больше?
— Вотъ, таксыръ, болша, — сжал Маметка в кулаки обе руки.
— Нетъ, таксыръ, — перебил Урузбай: — болша одинъ кулакъ нетъ.

Жемчужников тотчас же приостановил высылку транспорта и приказал сотне уральцев немедленно выступить по дороге к Икану, с целью определить силы неприятеля и обезопасить переход транспорта до р. Арысь, но, вместе с тем, приказал есаулу Серову, командиру сотни, не вступать в неравный бой.
Часов в 12 дня сотня уральцев, с артиллерией, состоящей из одного единорога, лихо проскакала по улице крепости и скрылась в садах.
Вечером того же дня в крепости был услышан отдаленный звук выстрелов в стороне к Икану, а через час прискакал нарочный киргиз Ашир из отряда есаула Серова с донесением, что, не доходя верст 4-х до Икана, он был послан есаулом вперед на разведки, которые выяснили значительные силы коканцев у Икана, около 1000 человек. С этим известием его послал сюда есаул.

Между тем выстрелы участились. Жемчужников сильно встревожился и разослал во все стороны нарочных, чтобы точнее определить место схватки, но ничего не мог выяснить, так как пришлось назначить нарочных из жителей, за неимением джигитов-почтарей, ну, а такие нарочные, вероятно, дальше прилежащих к крепости садов не выезжали.

Ночью был составлен маленький военный совет, на котором решено было послать на выручку сотни Серова отряд из гарнизона.
На другой день были вызваны охотники, и быстро составился отряд в 153 человека из лучших стрелков. Командиром отряда назначен подпоручик Сукорко, вызвавшейся сам принять на себя эту миссию, а в качестве помощника к нему быль назначен подпоручик Степанов. В этом составе, при двух единорогах, напутствуемый словами Жемчужникова: «зря патронов не тратить, быть молодцами», отряд бодро тронулся в поход. В рядах слышались слова: «умрем, а Серова вызволим»

Проводив отряд, подполковник Жемчужников задумался над положением дела, и думы одна другой мрачнее закружились в его голове. Он нервно зашагал по комнате и старался дать своим мыслям более определенное течение. Однако, это ему плохо удавалось, и он велел позвать к себе провиантского смотрителя, своего друга и советчика.
— Ты разсуди, Петров, вот что: у меня сейчас налицо в гарнизоне 300 солдат, из них часть должна быть определена, в случае чего, к орудиям на 8 барьетах. Меж тем слухи-то скверные, будто регент Коканского ханства Мулла-Алим-кул и бухарский эмир со своими войсками норовят одновременно напасть на Чемкент и Туркестан. Что как они вот теперь, когда узнают, что я отправил лучших солдат, да нападут? А? Как ты думаешь — ведь искрошат нас?
— Непременно, если нападут, — угрюмо отвечал Петров.
— Да, ты думаешь? — подхватил Жемчужников. — Ну, так вот что — садись и пиши. Вот карандаш: «Петр Логгинович, ежели вы увидите огромные силы, то, не выручая сотни, вернуться назад, дабы дать средства здешнему гарнизону». Ну, а теперь давай, подпишу.
Жемчужниковъ торопливо вложил записку в конверт и тотчас же приказал с нарочным доставить ее подпоручику Сукорко.

С песнями и барабанным боем выступал отряд Сукорко. Солдаты, уже обстрелянные под Акбулаком, весело шагали по мерзлой дороге, и звуки их тяжелых сапог звонко отдавались в морозном воздухе. Тяжело громыхали смертоносные единороги, заранее грозя врагу своими жерлами... Вот и сады миновали...
— Ваше бродие,—подскочил взводный к Сукорко: — нарочный скачет за нами.
Подпоручик приказал остановиться. Нарочный киргиз торопливо слез с лошади, снял малахай, вынул из его подкладки пакет и с поклоном передал его Сукорко. Тот прочел записку, многозначительно сдвинул брови и положил бумагу в карман.
Подпоручик Степанов, с любопытством поглядывая на товарища, ожидал, что он поделится с ним содержанием записки, но Сукорко скомандовал: «шагом марш» и отряд двинулся вперед.
— Что это за записка? — спросил Степанов, подбегая к Сукорко.
— Ничего особенного — приказ не ввязываться в неравный бой.

Вскоре были замечены неприятельские пикеты, и в стороне Икана слышалась пушечная пальба. Отряд двигался форсированным маршем.

Вдали показалась цепь песчаников, из-за которых слышались выстрелы. Отряд направился прямо к ним. Но лишь только он приблизился к подножью, как из-за холмов высыпали колонны коканцев и моментально окружила отряд. Лихо из неприятельской цепи выскакивали джигиты, галопом направлялась к отряду и на скаку стреляли из своих длинных кремневок. Однако, меткие выстрелы стрелков, ссадившие несколько таких храбрецов, отбили охоту у коканцев близко джигитовать, и неприятельские колонны, обойдя отряд, двинулись по дороге к крепости Туркестану.

Подпоручик Сукорко, находя в этом опасный для себя и для крепостного гарнизона маневр, приказал отступить к Туркестану. Такое распоряжение вызвало недоумение среди солдат, и они начали вслух высказывать свое недовольство, ссылаясь на то, что сотня уральцев находится совсем близко, вероятно (впоследствии оказалось верным это предположение), в одной версте, сейчас за холмами, так как перестрелка была отчетливо слышна.
Подпоручик Степанов разделял желание отряда и попробовал уговорить Сукорко пройти, хотя бы еще с версту до вершины холма.
— Я начальник отряда и приказываю отступать, — резко проговорил Сукорко —... У меня есть на то приказ начальства...

Отступление началось под огнем неприятеля, устраивавшего постоянные засады, так что пришлось маневрировать с большими затруднениями. Одна из неприятельских засад в попутной разрушенной крепости дождем пуль засыпала отряд, но никто не быль ранен, кроме ротной лошади, находившейся под орудием. Стрелки бросились на приступ и выбили неприятеля. После этого отряд, измученный тяжелым напрасным переходом, благополучно прибыл в крепость, которая уже была обложена шеститысячным отрядом неприятеля.

Ночью прискакали в Туркестан два казака из отряда Серова и выяснили крайне тяжелое положение сотни.
— Держимся, — докладывал один из нарочных, — в открытом поле. Поклали, значится, лошадей, как бы вроде вала, да и отстреливаемся... А «его» сила страшная... Много убитых в сотне, больше того раненых...

Немедленно был созван военный совет, на котором и решено было послать более сильный отряд и, во что бы то ни стадо, выручить сотню уральцев. Однако, оказалось, что это не так-то легко сделать — сначала произвели разведки, нет ли где вблизи неприятельской засады, а там не оказалось готовых телег, чтобы привезти раненых; пришлось ладить телегу, «приискивать хомут и прочую упряжь на лошадей, фурштадские же батальонные лошади с телегами были отправлены до этого в Джулек за капустой».

Только в полдень отряд мог выступить, а к вечеру соединился с отрядом есаула Серова, который геройски отбивался в течение двух дней от коканцев.

Подпоручик Сукорко, по настоянию начальника Ново-Коканской линии, генерал-майора Черняева, предан суду за то, «что онъ изъ одного постыднаго малодушiя своевременно не подалъ помощи уральской сотнѣ есаула Сѣрова, окруженной коканцами подъ мѣстечкомъ Иканомъ, и допустилъ таковую почти до погибели, ибо если бы Сукорко прошелъ съ своимъ отрядомъ еще съ версту впередъ и поднялся бы на возвышенность, то нѣтъ сомнения, что Сѣровъ, увидавши прибывшую къ нему помощъ, самъ съ сотнею двинулся бы на соединение съ нимъ. Это тѣмъ вѣроятнѣе, что на другой день, 6 декабря, есаулъ Сѣвровъ съ ослабленной уже сотней, пробился и отступилъ на восьмиверстномъ разстоянiи».(1)

1) Рапортъ военнаго губернатора и командующаго войсками Туркистанской области командующему войсками Западной Сибири, отъ 12 марта 1866 года, за №988.

Несколько иначе взглянуло на поступок подпоручика Сукорко высшее начальство, а именно возвращение отряда объяснилось не малодушием командира, а «приказанием коменданта крепости Туркестана в действительно опасным положением самого отряда». Мало того, подпоручик Сукорко был представлена к повышению в чине и к награде. Это уже окончательно «возмутило» генерала Черняева, и вот что он писал по этому поводу командующему войсками Оренбургского края. (Рапортъ отъ 31-го августа 1865 года за №3512).

«Соглашаясь с заключением вашего превосходительства, что офицер этот (Сукорко), не подавший помощи отряду есаула Серова и постыдно отступивши перед неприятелем, может и не подлежать ответственности по закону, я, принимая с другой стороны во внимание, что законы чести не всегда могут быть подводимы под статьи действующих законов свода военных постановлений, полагаю, что законное оправдание поручика Сукорко никогда не смоет с него того пятна, которым заклеймил он себя постыдным поведением под Иканом».

«Относительно десяти знаков военного ордена, имею честь сообщить, что так как чины этого отряда, отступив перед неприятелем, не имели с ним никакого столкновешя, поэтому некто из них и не мог оказать личной храбрости, которая единственно предоставляет право на получение этого ордена, то я, затрудняясь раздачей, испрашиваю указаний, чем руководствоваться в этом случае».
«Что касается до поручика Сукорко, то не считаю себя в праве держать во вверенных мне войсках, безукоризненно выполняющих свой долг, такого офицера, который безстрастно оставляет на жертву своих товарищей, имея полную возможность спасти их, — прошу покорнейше о переводе поручика Сукорко из Туркестанской области, которая не существовала бы, если бы все действовали подобно ему».

Несмотря на такой энергичный протест, свойственный пылкой и честной натуре генерала Черняева, Сукорко было отличен, а равно и знаки отличия розданы в отряде. В таком упорном отстаивании явно неправого офицера многим было понятно, как желание «досадить» генералу Черняеву, которого «за его нрав и успех недолюбливали». Только единственно, что уважено — это просьба о переводе Сукорко из Туркестанского края.
Когда об этом быль извещен генерал Черняев, то на полях бумаги им сделана карандашом пометка: «Позорное дело».

Я. Полферов.

 

Источник

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Комментариев нет

  • Добавьте комментарий, нам очень важно ваше мнение

Добавить комментарий

Извините! Вы не можете комментировать данный материал так как вы не зарегистрированы!
Решение! Пройдите процесс регистрации или сделайте вход, если не помогло обратитесь к администрации сайта.

Правила чата
Пользователи онлайн
Мини-чат
+Мини-чат
0
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0